Тем временем все 1930-е Дали курсирует между Европой и Манхэттеном. Естественное притяжение между метрополиям и сюрреализмом преобразуется в астрономическую славу, астрономические деньги и обложку журнала Time. Но эта популярность ведет и к распространению поддельных жестов, образов, поэзии в духе Дали.

С момента антисобытия с французским батоном Дали обдумывает сюрреалистский перформанс в Нью-Йорке, который будет замечен и «публично продемонстрирует разницу между истинной манерой Дали и многочисленными подделками», при этом восславив и утвердив его проект поэтического преобразования Манхэттена32. Когда универмаг Bonwit Teller приглашает его оформить витрину на Пятой авеню, Дали «прямо посреди улицы создает манифест элементарной сюрреалистской поэзии», который «неизбежно вызовет мучительное любопытство прохожих, пригвоздив их к месту, когда утро — среди множества прочих сюрреалистских красивостей — поднимет занавес над истинным творением Дали...». Его тема — «День и ночь».

В «Дне» манекен, «элегантно укутанный в многолетнюю пыль и паутину», заходит в «волосатую ванну, выстланную каракулем... и до краев наполненную водой».

В «Ночи» другая фигура раскинулась на кровати, «балдахином которой служит бычья голова с кровавым голубем во рту». Постельное белье из черного сатина обуглено, а «голова мечтательного манекена покоится на подушке из раскаленных углей...».

Если Манхэттен — архипелаг параноидально-критических островов, отделенных друг от друга нейтральными каналами решетки, то выплескивание их тайного содержимого в общественное пространство улицы есть подрыв устоев: выставлять напоказ внутреннее бурление — значит нарушать баланс между зонами рационального и иррационального.

В порядке самозащиты манхэттенизм восстанавливает целостность собственной формулы. Когда Дали, закончивший работу накануне в полночь, приходит с утра, чтобы при дневном свете оценить силу шока от своего манифеста, оказывается, что обугленная кровать убрана, голые манекены прикрыты, непотребство внутренней истерии смягчено. «Все, абсолютно все» было исправлено менеджерами магазина ради восстановления безмятежности Великой лоботомии. В этой ситуации Дали действует как европеец-пуританин и встает на защиту своих прав художника.

Он входит в витрину через магазин и пытается перевернуть ванну. «Прежде, чем я смог толком поднять один край, она съехала к самому окну, так что, когда я гигантским усилием исхитрился перевернуть ее, она врезалась в витринное стекло, разбив его на тысячи осколков».

Выбор: Дали может ретироваться через магазин или сигануть «в окно, ощетинившееся сталактитами и сталагмитами моей собственной злости».

Он прыгает. Беглец из тюрьмы внутреннего пространства оказывается на нейтральной территории. Это нарушение законов Манхэттена.

Он направляется к отелю под пристальными взглядами молчаливой толпы, но тут «невероятно вежливый человек в штатском деликатно кладет руку мне на плечо и с извинениями сообщает, что обязан меня арестовать...». Параноидально-критический акт «внесен в протокол» на Манхэттене.