«Когда спросили Тона некие стилисты (уверенные, что он будет отстаивать свою архитектуру) о том, какому стилю отдает он большее преимущество, Тон отвечал: „Тому, который более приличен сущности дела!” (И. Свиязев). Сущность дела ассоциировалась с достоинствами планировки и конструкции, а также с информативной, образной стороной архитектуры. Современникам очевидно: дворец должен быть величественным и «богатым», дача — уютной и «непринужденной», административное здание — строгим и внушительным. Это первый уровень оснований для выбора источника: дворцу казался «приличен» облик дворцов Возрождения, французского или английского классицизма, петербургского барокко, даче или вилле соответствовал образ помпейской виллы или английского коттеджа, городской управе — классицистический фасад. Где-то между дворцом и административными зданиями помещалось образное решение новых общественных зданий, не имеющих исторических аналогов: вокзалов, банков, пассажей. Расчет был верен: эмоциональное впечатление, обозначаемое словами «величие», «строгость» или «уют», может быть вызвано у человека (как правило) лишь определенным сочетанием используемых зодчим архитектурных форм.

Второй уровень оснований для выбора «стиля» соотносился со знанием об исторической принадлежности тех или иных форм. Предполагалось, что у образованного зрителя возникнут литературные ассоциации, усиливающие воздействие образа. Так, в новом здании Публичной библиотеки в Петербурге был устроен «кабинет Фауста» с готической орнаментикой и витражом, где хранились средневековые книги и рукописи. О роскоши дворцов мавританских владык напоминало убранство ванных комнат, диванных, курительных и пр.

Безусловно, учитывали архитекторы и «природную» конструктивную основу того или иного исторического стиля. Так, большинство петербургских стилей второй половины XIX в. восходят к эпохам, для которых характерна стеновая конструкция: неоренессанс, необарокко, «стиль Людовика XVI», ранний русский классицизм и т. д.